Ольга Мигунова: ТАЙНА ВОЛЬФА МЕССИНГА Караван (Коллекция историй) №4 2009г.

 

СМИ О НАС - Ольга Мигунова: ТАЙНА ВОЛЬФА МЕССИНГА Караван (Коллекция историй) №4 2009г.

Ольга Мигунова: ТАЙНА ВОЛЬФА МЕССИНГА Караван (Коллекция историй) №4 2009г.

9Мессинг сидел в кресле и в упор смотрел на меня. Он сделал движение, словно собираясь что-то сказать. В этот момент тишину разорвал телефонный звонок. ...Видение исчезло. Я снова была одна в этой странной московской квартире.

«Оля должна стать моей ассистенткой, — заявил маме Мессинг. — Да, ей всего шестнадцать, но она прирожденный медиум и я ее заберу»

Телефон продолжал звонить. Я подошла к аппарату: «Слушаю вас».
Несколько секунд тишины, потом короткие гудки. Уезжая, Мессинг сказал: «Вернусь через неделю. Ты поживешь здесь. Продукты в холодильнике. Если понадобится что-то купить, возьми деньги в «балетке», — он показал на бордовый чемоданчик в прихожей. С такими ходили артисты балета. Я согласно кивнула.
Вольф уехал, а я стала осматриваться на новом месте. Квартира меня разочаровала: разве так должен жить знаменитый на весь Советский Союз артист? Всего одна комната, у нас в Благовещенске и то больше! Из необычного — только хрустальный шар на столе и книги, сотни томов. Мне имена на обложках ничего не говорили: кто такие эти Фрейд, Юнг, Фромм? А где антикварная мебель? Где афиши, где фотографии Магомаева и Кристалинской с автографами?
Ну вот, ехала к знаменитому артисту, а оказалась в запущенной холостяцкой берлоге!
Целая цепь странных событий привела сюда меня, вчерашнюю школьницу из далекого Благовещенска. Почему? Зачем?
..Лето 1966 года было жарким. Окончив второй курс художественно-графического факультета Благовещенского педучилища, я вместе с мамой поехала на море. Папа купил нам путевки в Геленджик.
Весь город бьы обклеен афишами Вольфа Мессинга. Даже на пляже говорили только о нем:
— Вы знаете, как он получил сто тысяч в сберкассе? Протянул кассиру листок из тетрадки в клеточку, и тот выдал кучу денег! Когда все открылось, несчастный чуть не умер от инфаркта!
— А я вот слышала, что Мессинг может влюбить в себя самую неприступную красотку. С одного взгляда! Как граф Калиостро!
— Еще он способен при¬нимать любой облик и проходить сквозь стены. Именно так и сбежал из немецкой тюрьмы...
На последней реплике рядом со мной кто-то иронически хмыкнул. Я обернулась и увидела пожилого мужчину с изрезанным глубокими морщинами лицом, темными с проседью волосами и пронзительными черными глазами. Он пристально взглянул на меня, и я испугалась этого взгляда.
«Что с тобой? Ты такая бледная! — встревожилась мама. — Перегрелась, наверное, надо в тень».
Мы тут же собрались и ушли. Но я знала, что солнце здесь ни при чем...
Мама с трудом раздобыла билеты на выступление Мессинга, и вечером мы отправились на «Психологические опыты». Когда публика расселась и наступила тишина, на сцену вышел эффектный мужчина в безукоризненном черном фраке и белой рубашке с бабочкой. Где-то я его видела...
Мессинг посмотрел в зал и встретился со мной взглядом. Я вздрогнула. Это был незнакомец с пляжа! Маэстро вдруг спустился со сцены и направился прямо к нам.
«Выведите дочь из зала, — приказал он маме. — Оля будет мне мешать. Но далеко не уходите. Встретимся после выступления».
Совершенно ошарашенные, мы вышли на улицу и сели на лавочку. Я плакала, что не увижу выступления знаменитого мага, а мама кипела от гнева: «Как он мог! Ведь у нас были билеты!». Но что удивительно, не предлагала немедленно уйти. Часа два мы послушно ждали Вольфа. Наконец он появился. Был сух и краток:
— Оля должна стать моей ассистенткой. Она прирожденный медиум.
Мама возмутилась:
— Ей всего шестнадцать! Такие артисты у меня в каждом классе! — она была учительницей.
— Возраст не имеет значения, — отрезал Вольф. — Скоро у меня гастроли на Дальнем Востоке. Когда буду у вас в Благовещенске, заберу Олю с собой.
На этих словах Мессинг с нами распрощался. Глядя ему вслед, мама пожала плечами: «Странный человек».
Больше мы о нем не говорили, как будто это была запретная тема.
В Благовещенск Мессинг приехал в начале весны. Мы всей семьей пошли на его выступление. А потом родители, к моему удивлению, пригласили гипнотизера в гости.
За ужином Вольф заявил, что забирает меня в Москву.
Отец был категорически против того, чтобы я бросала учебу и семью. Мессинг вни¬мательно его выслушал: «Понимаю вас в том, что касается учебы. Но после экзаменов Оля приедет ко мне. Вот увидите».
...Прошло два месяца. Сидим как-то вечером в гостиной, и папа говорит:
— Не пора ли нам Лелю отправлять в Москву?
— Вещи я собрала, — отвечает мама.
— А я перевелась на заочное отделение, — мои слова повисли в тишине.
Мы непонимающе смотрели друг на друга...
Ранним майским утром 1967 года я впервые приехала в столицу. На вокзале меня встречал папин брат, работавший в академии Генштаба. Я сказала: «Мне срочно нужно на Новопесчаную улицу. К вам потом приеду».
Мессинг ждал меня. Появился на пороге в роскошном бархатном халате, веселый. В тот момент ему никак нельзя было дать шестьдесят семь лет — улыбка делала его моложе.
«Проходи, располагайся. Сейчас завтракать будем».
Мессинг накрывал на стол, а я не могла оторвать глаз от его руки, на которой красовался перстень с огромным бриллиантом. Сверкающий камень завораживал. Потом я узнала, что это талисман Вольфа, с которым он никогда не расстается. Одни говорили, что перстень привезен из Индии. Другие — что это подарок Зигмунда Фрейда. Однажды я не выдержала и спросила, откуда он взялся. Вольф ответил как-то странно: «Он всегда был моим, даже когда его со мной не было».
За завтраком Мессинг объявил, что уезжает на гастроли. И я почему-то не испытала ни малейшей неловкости от того, что проведу неделю в доме совершенно чужого человека. Мне казалось, что все идет именно так, как должно.
«Начнем заниматься сразу, как вернусь, — сказал Мессинг. — Поживи тут. Спать будешь за этой ширмой, видишь, где верблюды с жирафами нарисованы. Осмотрись, отдохни... Тебя ждет большая работа и большое будущее».
Оставшись одна, я бродила по комнате, рассматривала какие-то вещицы на письменном столе. И внезапно почувствовала спиной чей-то взгляд. От страха по коже побежали мурашки. Я резко обернулась. С портрета, висящего на стене, на меня пристально смотрела черноглазая, пышноволосая женщина. Кто она Вольфу? Жена? Сестра? Ученица? Ее взгляд преследовал меня, куда бы я ни пошла. Это раздражало, и я повернула портрет лицом к стене. Стало легче.
Я решила посмотреть, какие книги читает Мессинг. Обрадовалась, обнаружив среди научных трудов и много беллетристики. Подумала: и когда только Мессинг, со своими постоянными разъездами по стране, успевает все это читать? Не знала еще, что Вольф не читает, а просматривает книги — ему достаточно было одного взгляда на страницу, чтобы уловить содержание.
Так прошло несколько дней. Иногда я засыпала с книжкой в руках. И во сне ко мне приходили странные видения, которые я не могла ни понять, ни даже запомнить. Чувствовала себя как человек, который получил важное письмо на незнакомом языке. До головной боли пыталась постичь смысл этих посланий, но ничего не получалось.

Я была «индуктором» Мессинга: искала спрятанные предметы и в хоре собственных мыслей пыталась расслышать указания учителя

А потом я увидела Мессинга — он возник из ничего и буквально растворился в воздухе, когда зазвонил телефон. Уговаривала себя, что это просто галлюцинация, разгулявшиеся нервы... Но на самом деле я точно знала: несколько минут назад Мессинг был здесь и наблюдал за мной.
Мне стало неуютно в этой квартире. Чтобы как-то отвлечься от странных, пугающих ощущений, я занялась привычным делом — домашним хозяйством. Перестирала все рубашки Мессинга, потом взялась за уборку. Вытирая пыль, передвинула «балетку». Чемоданчик открылся, и я увидела, что он набит пачками сотенных купюр! Столько денег я никогда не видела. Схватила «балетку» и заметалась по квартире. Никак не могла решить, куда ее спрятать. Наконец засунула в шкаф под белье и заперла дверцу на ключ.
С этой минуты покой меня окончательно покинул. Теперь я все время прислушивалась: казалось, что кто-то пытается открыть дверь в квартиру. Никуда не выходила, даже за хлебом. Когда звонил телефон, кидалась к нему со всех ног. Думала: если это воры, пусть знают, что дома кто-то есть. Трубка молчала, потом раздавались короткие гудки. Я молила бога, чтобы Мессинг поскорее вернулся.
Наконец он приехал.
— Что с тобой? — спросил Вольф, входя в дом. — Ты похудела и осунулась.
— Еда кончилась, а я боялась выйти на улицу, думала: вдруг украдут ваши деньги.
Он рассмеялся, а потом вздохнул:
— Господи, какая ты еще маленькая и глупенькая.
На следующий день Мессинг объявил, что мы начинаем заниматься.
В первую очередь Вольф Григорьевич взялся ставить мне «биомоторику» и «артикуляцию зрачка» — правильные движения и особые, гипнотические взгляд и голос. Я была его «индуктором»: искала спрятанные предметы с завязанными глазами и в хоре собственных мыслей пыталась расслышать телепатические указания учителя.
Сделать это было непросто. Моя нерасторопность раздражала нетерпеливого Мессинга.
— Ну, где же расческа?! — кипятился он.
— Где-то рядом, — бормотала я. И снова кружила по комнате.
— Соберись. Слушай свои мысли!
Наконец расческа нашлась.
Вольф был скуп на похвалу. Когда я стала делать успехи, он все равно продолжал ворчать: «Ты должна тренироваться как скрипач или спортсмен — каждый день!».
Однажды я вошла в комнату и застыла от удивления. Вольф, скорбно ссутулившись, стоял у когда-то так напугавшего меня портрета черноглазой женщины. Он плакал. Я в смятении выскочила вон. Сидела на кухне, не зная, куда себя деть.

С портрета на стене на меня пристально смотрела женщина. От страха по коже побежали мурашки. Ее взгляд преследовал меня повсюду

Наконец появился Мессинг:
— Не нальешь чаю, Олечка?
Помешивая ложечкой в стакане, спросил неожиданно:
— Тебе ведь давно хочется узнать, кто эта женщина?
Я смущенно кивнула.
— Моя жена Аида. Мы познакомились в Новосибирске, во время войны, — взгляд Мессинга затуманился. Он улыбнулся. — Подходит она ко мне после одного из выступлений и строго так заявляет: «Вы неправильно читаете лекцию о гипнозе». Я даже развеселился: «А вы, стало быть, знаете, как правильно?» — «Знаю», — говорит. «Ну, раз такое дело, приходите завтра и прочтите сами. У вас есть концертное платье?» Аида удивилась: «Платье? По-моему, тут больше подойдет обычный костюм».
На следующий день она пришла. С этого и начался наш роман. Вскоре мы поженились и прожили вместе пятнадцать счастливых лет. Аида понимала меня без слов. Но все хорошее заканчивается... В августе 60-го она умерла от рака. Я знал, когда жена умрет, знал день и час, но молчал, потому что ничего не мог изменить. Я ведь не бог, — с болью в голосе произнес Мессинг, — я мог только любить ее до самого последнего дня. Только это...
Я долго не решалась нарушить возникшее молчание, но все-таки сказала:
— Вольф Григорьевич, мне кажется, что Аида смотрит на меня...
— А как же, — устало улыбнулся Мессинг. — Ей же интересно, что за ученица появилась у мужа. Но не бойся, Аида была очень добрая, тебе ничего не грозит.
— Вольф Григорьевич, давно хочу спросить вас: почему я? Вы же кого угодно могли выбрать в ученицы.
— А ты сама подумай. Вспомни, неужели раньше не замечала за собой ничего необычного?
— Да так. Ерунда всякая... Когда хотела, могла мысленно заставить учителя вызвать меня к доске или, наоборот, не спрашивать. Еще могла на спор с подружками сделать так, чтобы меня какой-нибудь парень проводил после танцев домой. И получалось, даже если он был с девушкой.
— Вот видишь. В роду у тебя был кто-то с сильными паранормальными способностями. Я это чувствую.
— Бабушка Пелагея была цыганкой. В шестнадцать лет ее выкрали из табора и продали богатому старому купцу. Но она сбежала с батраком Яковом, моим дедом. Прожила сто три года и до последних дней оставалась очень сильной целительницей. Травами и молитвами лечила любые болезни. Умерла бабушка, когда мне было пятнадцать. Перед смертью сказала: «Оставляю все тебе, Оля...» Я все никак не могла понять, о чем это она?
— Ну вот, теперь ты знаешь, — произнес Мессинг. — Тебе достался великий дар. А я помогу его развить. Научу, что с ним делать.
И он действительно учил. Я стала его ассистенткой.

«Я знал, когда умрет Аида, знал день и час, но молчал, потому что ничего не мог изменить, — с болью произнес Мессинг. — Я ведь не бог...»

Читала перед выступлениями Мессинга лекцию о гипнозе, готовила зрителей к тому, что они увидят на сцене. Со временем Вольф намеревался поручить мне и проведение гипнотических сеансов. Он требовал, чтобы я следила за собой, со вкусом одевалась.
«Мэссинг должен быть бэзупрэчен, — говорил Вольф с неподражаемым польско-еврейским акцентом. Он часто высказывался о себе в третьем лице. — Ему нэ простят нэ единой ощибки». Безупречной должна была быть и ассистентка Мессинга.
Однажды я «достала» у спекулянток шикарные ажурные чулки и надела их со своим лучшим бордовым платьем. Прихожу к Вольфу, очень гордая собой. И слышу: «Во что ты вырядилась?! Дэрэвня! Так ходят женщины легкого поведения! Если нет нормального платья, надень черную юбку и белую блузку. Это беспроигрышный вариант».
Потом немного остыл и повез меня в «Березку»: «Раз не понимаешь, как надо одеваться, сам куплю тебе что-нибудь приличное».
Он выбрал элегантный брючный костюм. И с тех пор часто покупал мне одежду. Постепенно я стала избавляться от своих провинциальных замашек, но иногда они все же давали о себе знать.
Как-то мы с Вольфом поехали в Болгарию. И там в магазине я увидела длинное серебряное платье с хвостом, как у русалки. Мессинг был рядом. Увидев мои загоревшиеся глаза, он попытался меня образумить: «Опомнись, Ольга! Ты не певичка, а серьезная артистка!»
Я не послушалась, купила блестящий наряд и надела его на первый же концерт, проходивший в солдатской аудитории. Минут через десять после начала опыта вызванный на сцену солдат наступил мне сапогом на хвост платья. Он оторвался, и я, на радость присутствующим мужчинам, осталась практически в мини. В зале смех и аплодисменты. Публика в восторге. А Вольф хитро улыбается.
Вскоре я почувствовала вкус к артистической жизни. Мне нравилось выходить на сцену, слышать гул зрительного зала, чувствовать, как люди, затаив дыхание, смотрят на Мессинга. Это было настоящее волшебство: через десять минут после начала концерта самые недоверчивые были готовы подчиниться могучей воле седовласого мужчины во фраке.
Выступления Мессинга обычно состояли из двух частей. В первой он занимался поиском спрятанных вещей. Зрители писали ему записки. Он их не касался — брал за руку одного из добровольцев, сидевших на сцене, просил прочесть про себя задание и тут же находил нужный предмет. Опыты с использованием гипноза демонстрировались во втором отделении. Зрители, вызванные на сцену, исполняли под хохот зала «танец маленьких лебедей», мылись в душе, укладывались спать — в общем, выполняли все, что требовал Мессинг. У Вольфа был очень эффектный номер «Отнятие памяти речи». Он внушал: «Вы заблудились. Вам холодно и страшно. Ваша память и речь отняты, парализованы. А теперь говорите — кто вы и как вас зовут?» Загипнотизированный не мог ответить. Он смотрел широко открытыми глазами и беззвучно шевелил губами. Когда Мессинг возвращал ему «память речи», зал разражался овацией.
На сцене Мессинг был очень серьезен, работал на раздражении, дергался, кричал. Зрителей это приводило в экстаз. После концертов Вольфа Григорьевича окружали восхищенные толпы. Дома же он был совсем другим. Несмотря на свою огромную популярность, Вольф никогда не жил так называемой богемной жизнью. На приемы не ходил, дружбы с другими артистами не водил. Он сознательно создавал вокруг себя «полосу отчуждения».

Иногда Вольфа прямо с концерта забирали субъекты в темных костюмах. Они молча вставали в кулисах. Меня это пугало...

В быту Мессинг был крайне неприспособленным человеком. При своем уникальном даре иногда никак не мог найти в собственном доме нужную ему вещь. Возмущался: «Ведь тут лежала, на этом самом месте! Куда делась? Это ты, Оля, переложила!»
Я убирала его квартиру, готовила еду... Роль домработницы меня не смущала. Учитель был стар и одинок. В тот год, когда я приехала в Москву, ему стукнуло шестьдесят восемь.
Работы по дому я не боялась, потому что с детства помогала маме. В Благовещенске у нас было большое хозяйство: собственный дом с садом, оранжерея, огород.
Готовить Мессингу было несложно. Он не привередничал. Задолго до моего появления знаменитый дипломат и писатель Алексей Игнатьев, автор популярной когда-то книги «Пятьдесят лет в строю», пригласил его к себе домой на «ужин по-русски». Подавали потрясающую гречневую кашу со шкварками, хозяин сам приготовил. С тех пор гречневая каша стала любимым блюдом Мессинга. Он мог есть ее утром, днем и вечером. Еще любил рыбу и овощи, а мяса не ел. Нелюбовь к мясу доходила до фобии.
Фобий у него был целый букет. Но все они имели один корень: невероятный, дохо¬дящий до помешательства страх смерти. Меня это поражало. Ведь Вольф много раз говорил, что точно знает день и час своей кончины. Так чего же бояться, если все известно наперед? На мои недоуменные вопросы Мессинг отвечал: «Ты просто пока не чувствуешь: смерть всегда рядом. Она только ждет случая, нашей оплошности. Нет никакой окончательной даты, все можно изменить, хотя ничего изменить нельзя».
Я терпеть не могла, когда он так говорил. Ничего было не понять, да и вообще, в свои восемнадцать лет я про смерть знать ничего не желала.
Мессинг старался не принимать ванну, если в квартире кроме него никого не было. Говорил: «Дверь не запираю. Ты прислушивайся, как я там. Музыку громко не включай и никуда не выходи».
В лифте один не ездил — ждал, когда кто-нибудь подойдет. Однажды возвращаюсь из магазина, захожу в подъезд и натыкаюсь на Мессинга, в раздражении топчущегося у лифта.
— Что случилось, Вольф Григорьевич?
— Что-что, — недовольно ворчит он. — Вышел на десять минут в сберкассу и застрял на обратном пути! Полчаса стою! Спят они все, что ли? Хоть бы кто-нибудь вошел в подъезд!
Подняться по лестнице Мессинг не мог, у него были больные ноги. Да и не любил он лестниц. Когда я открыла дверь лифта, Вольф предупредил:
— Заходи осторожно, Оля. Смотри под ноги. Мало ли что.
Еще Мессинг не переносил черных кошек. Считал их гонцами беды. Если кошка все-таки перебегала дорогу, тут же останавливался и ждал, когда кто-нибудь из прохожих пересечет «опасную черту».
— Неужели вы верите в такую ерунду? — удивлялась я.
— Что ты понимаешь! — отмахивался он.
В этом пугливом старике не было ничего от великого маэстро, который одним взмахом руки подчинял себе целые залы. Я не могла привыкнуть к его метаморфозам. Однажды вечером он никак не мог найти себе места, все метался по комнате. Я не выдержала:
— Ну что опять, Вольф Григорьевич? Что вы так нервничаете?
— Сейчас зазвонит телефон, — сказал Мессинг.
— Ну зазвонит и зазвонит. Вы теперь и телефонных звонков стали бояться?!
— Да если б ты только знала... — начал он и осекся.
Телефон действительно зазвонил. Мессинг говорил коротко и отрывисто. Потом быстро собрался, велел мне сидеть дома и ушел.
Вернулся он через несколько часов, измотанный, с посеревшим лицом. Теперь уже я перепугалась:
— Что случилось? Где вы были? Почему у вас такой вид?
— Деточка, дай мне отдохнуть, — прошептал Вольф бескровными губами. Лег на диван и отвернулся к стене.
Звонки раздавались все чаще, отлучки делались все длиннее. Я терялась в догадках, но расспрашивать его не решалась. Да и знала, что бесполезно.
Со временем я научилась предвидеть исчезновения Мессинга. Над ним словно повисала тяжелая черная туча. Тучей этой был его страх, который я физически ощущала. В такой обычной на первый взгляд жизни Вольфа была какая-то тайна. Я чувствовала, что именно она обрекла его на затворничество. Аида о ней знала. Мессинг часто ездил к ней на могилу. Вернувшись, говорил: «Пообщался с Аидой. Стало легче».
Со мной же об этом Мессинг никогда не заговаривал. Может быть, оберегал, считал слишком молодой. Любые попытки коснуться этой темы Вольф тут же пресекал. Только решусь спросить, а Мессинг: «И не пытайся. Все равно не скажу».

После похорон жениха у меня отнялись ноги. Я дала телеграмму Мессингу: «Не могу приехать». И вдруг поняла: не хочу его видеть

Он читал меня словно открытую книгу. Да и других тоже.
Однажды мы спускались в лифте вместе с молодой женщиной и маленьким мальчиком. Тот громко плакал. Вольф нагнулся и что-то прошептал ему на ухо. Малыш удивленно замолчал. «Что сказал тебе дядя?» — поинтересовалась мама, выходя с сыном из лифта. Я не слышала, что он ответил. Но женщина обернулась и испуганно закричала нам вслед: «Откуда вы знаете? Это наша семейная тайна!»
Вольф только криво усмехнулся.
Я уже больше года читала лекции о гипнозе и работала у Мессинга индуктором, когда он решил, что я созрела для «боевого крещения». Это был концерт в Доме культуры Липецкого тракторного завода. Сначала все шло как обычно. Я вышла на сцену, прочитала лекцию, вызвала добровольцев и объявила: «Вольф Мессинг!» В зале захлопали, но Мессинг не вышел. Сделала паузу, объявила его во второй раз. И опять безрезультатно.
Зал полон. Я в ужасе, потому что понимаю: в ожидании Мессинга придется работать самой. Начинаю программу, но работать очень трудно. Микрофон свистит, зрители шумят. Они чувствуют мою неопытность. А я еще больше нервничаю и делаю ошибки. «Каталептический мост» — классика гипноза. Добровольца кладут между двух стульев. Сверху на него садится человек, и «мост», не прогибаясь, держит нагрузку. Мой «мост» проваливается! Говорю в микрофон: «В зале слишком шумно. Сейчас мы повторим опыт. Но мне нужна тишина!»
Люди замолкают. С трудом беру себя в руки и тут же вспоминаю, что не произнесла ключевые слова, которым учил Вольф: «Тело — как струна. Не согнется под любой тяжестью». Ну-ка, попробуем. Получилось! Зрители аплодируют, я кланяюсь и в ложе вижу Мессинга! Все это время он был в зале?!
На глазах выступают слезы. Меня переполняет гнев. А Мессинг поздравляет с успехом: «С этого дня ты действительно моя ученица. Единственная».
И я поверила в свои силы и с безрассудством молодости решила, что весь мир теперь у моих ног. Наши отношения начали меняться. Первый звоночек прозвучал, когда я заболталась за кулисами с молодым артистом. Мессингу это не понравилось. Он подошел и в сердцах сжал мне руки. Я вспыхнула от боли и возмущения. В голове пронеслось: «Что позволяет себе этот старикашка?» — «Какой я тебе старикашка?!» — взвился Мессинг. В тот раз я впервые подумала, что он меня ревнует.
Вольф отшивал всех моих поклонников: «Ты не имеешь права на личную жизнь, потому что должна посвятить себя сцене».
На языке вертелось: а сами-то вы, маэстро, были женаты! Но сказать это я не осмеливалась. Тем более что с каждым днем ревность Мессинга становилась все сильнее.
В 1968 году мы приехали с концертами в Воронеж. Там же выступал ансамбль «Новый электрон», в котором работал талантливый гитарист. Все артисты жили в одной гостинице, и постепенно между мной и этим обаятельным парнем начал завязываться роман.
Как-то раз мы с Вольфом пошли обедать в ресторан и на лестнице столкнулись с гитаристом. Остановились на минуту. Я оказалась на пару ступенек ниже, чем он, на что не обратила никакого внимания.
За обедом Вольф нервничал. Раздражался по пустякам, куда-то спешил и не дал мне толком поесть. Я поняла, что провинилась, и когда мы вернулись в гостиницу, решила узнать, в чем дело:
— Что случилось, Вольфочка? — начала я ласково.
— Я тебе не Вольфочка! — рявкнул Мессинг. — Тебе интересно, что случилось? Мне не нравится, что ты стояла ниже этого парня! Это он должен был спуститься. Какой-то музыкантишка! А ты — единственная на советской эстраде девушка-гипнотизер!
На гастролях в Волгоградской области мы оказались на разных этажах гостиницы: я — на первом, Мессинг — на втором. Начальство в городе было молодое. За мной начали ухаживать сразу трое: председатель райисполкома, секретарь райкома и начальник отдела культуры. Увидев это, Мессинг решил, что я нуждаюсь в защите. После наших выступлений он садился в кресло возле моего номера и всю ночь читал газеты.
Какое-то время меня это веселило. Звонила родителям и смеялась: «Мама, вы с папой можете быть спокойны, я в надежных руках».
Однажды мама не выдержала:
— Оля, ты что, не видишь, что Мессинг в тебя влюблен?
— Глупости, — отмахнулась я. — У него отцовские чувства. Нет, дедовские. Я же ему во внучки гожусь.
— Смотри, Оля, — вздохнула мама. — Как бы потом не пожалеть...
Но мне некогда было анализировать отношение Мессинга ко мне, потому что я влюбилась! Это произошло в одну из редких поездок в Благовещенск — к родителям Вольф отпускал меня неохотно, словно боясь, что не вернусь. Но я все еще училась на заочном отделении Благовещенского педучилища и периодически должна была сдавать сессии.
Эти поездки были «праздником непослушания», отдыхом от тяжелой работы и непростого общения с Мессингом. Я отрывалась на всю катушку: ходила на танцы, устраивала девичники в ресторане. Денег, благодаря моей артистической деятельности, хватало на любые капризы. Я была богатой невестой с шикарным приданым и в Благовещенске производила фурор.
Но до встречи с Володей я не обращала особого внимания на парней. Стоило кому-нибудь подойти, как мне начинал мерещиться Вольф, укоризненно грозящий пальцем.
С Володей все было по-другому. Красавец, под два метра ростом, с чудесными русыми волосами, он покорил меня с первого взгляда. Учился на последнем курсе Оренбургского летного училища и собирался стать летчиком-испытателем. Начитанный, интеллигентный, артистичный. Прекрасно пел и играл на гитаре, писал стихи. Я влюбилась с первой встречи.
В Москву возвращалась с твердым намерением рассказать обо всем Вольфу. Но это не понадобилось — он и так знал. И на этот раз не встал на дыбы, не устроил скандала. Словно понял, что бороться бесполезно. Только пробурчал недовольно, как настоящий отец: «Его загонят на край света, и тебе придется бросить работу. Если будешь мотаться по гарнизонам, эстрады тебе не видать».
Наш роман продолжался около года. В основном мы переписывались и созванивались. Встречались не так уж часто — когда я приезжала домой. После окончания училища Володю направили служить в поселок Украинка недалеко от Благовещенска.
Не знаю, осталась бы я актрисой, если бы вышла замуж за Володю. На эту тему мы с ним не разговаривали. Нас больше интересовала квартира в новом доме, которую командование обещало нам после свадьбы. Мы ходили ее смотреть. Бродили по пустым комнатам с голыми стенами и представляли, где поставим сервант, а где — кроватку для малыша. Мечтали о ребенке...
Свадьба была назначена на ноябрь 1969 года. В Москве я занималась поисками ткани на платье и покупкой туфель, когда Мессинг вдруг сказал:
— Оля... Свадьбы не будет.
— Как не будет? Будет обязательно! — засмеялась я.
Но Вольф был абсолютно серьезен:
— Поверь, я говорю это не потому, что против твоего брака. Хотя тебе рано выходить замуж. Нет! Просто знаю — что-то случится. Не надо ехать.
Я страшно разозлилась.
— Ну, знаете ли! Это переходит всякие границы! Я вам не верю! Вы просто не хотите терять ассистентку, в которую вложили столько сил и денег! Или ревнуете? — крикнула я и выскочила из комнаты.
В Благовещенск уехала, не попрощавшись с Мессингом.

От Вольфа неожиданно пришла телеграмма: «Поздравляю, черемховская мадонна, променявшая сцену на майорские погоны...»

В Дальневосточном военном округе шли учения. В день свадьбы у моего жениха был полет.
Накануне вечером мы сидели у меня дома, и Володя вдруг стал просить примерить свадебное платье:
— Ну нарядись, хотя бы на минуточку, я тебя прошу!
— Нельзя! Плохая примета — показаться жениху в подвенечном платье до свадьбы. Завтра полюбуешься!
— Нет, столько ждать не смогу! Глаз не сомкну перед полетом! Ну чего ты боишься? Никто не узнает!
И я сдалась. Мне самой не терпелось покрасоваться в наряде, сшитом мамиными руками.
Когда я вышла, Володя долто смотрел на меня, как будто хотел запомнить навсегда. И тихо сказал:
— С ума сойти, какая ты красавица...
Я сохранила платье из белого гипюра с длинной трехъярусной юбкой, хотя меня много раз уговаривали его продать. Это память о Володе, о маме...
После утреннего полета Володя должен был приехать ко мне домой — «выкупать» невесту. Потом — вместе с родственниками и друзьями — в загс.
Условленное время давно прошло, а Володи все не было. От волнения я не находила себе места. Он отличался редкой пунктуальностью, никогда и никуда не опаздывал. Я уже сходила с ума от тревоги, когда в дверях появились трое мужчин в военной форме. В руках у одного из них была пилотка. Я ахнула и упала в обморок...
У летчиков есть обычай: когда погибает товарищ, они приносят его родным пилотку. Я знала об этом от Володи и, когда увидела этот символ смерти, поняла, что мой любимый погиб. Причиной аварии самолета стала техническая неисправность — так сказали Володины сослуживцы.
Похороны помню плохо. Меня накачали успокоительным, и я едва держалась на ногах. Моего жениха хоронили в закрытом гробу, и мне все казалось, что его там нет. Я не видела Володю мертвым и много лет мучилась от странного ощущения, что он жив...
Я очень сильно его любила, через всю жизнь пронесла память об этом чувстве. Когда вышла замуж, муж из ревности заставил меня уничтожить Володины письма и фотографии. Но я поставила памятник на его могиле. Написала на мраморной плите: «Володя, ты слышишь крик? Это крик моего сердца».
На Дальнем Востоке есть традиция: зимой цветы на кладбище заливают водой. Они покрываются ледяной коркой и стоят, как живые, до самой весны. Хрустальные розы оттаивают в оттепель и «плачут». Я позаботилась о том, чтобы на Володиной могиле «хрустальные» и живые цветы не переводились никогда...
После похорон у меня отнялись ноги. Полтора месяца врачи делали уколы, массажи, ставили капельницы. Я дала телеграмму Мессингу: «Не могу приехать. Серьезно заболела». Он ответил: «Выздоравливаи и возвращайся. Я тебя жду».

Я боялась себя: не знала, смогу ли побороть соблазн. Ведь Мессинг открывал мне миры, куда простому смертному не попасть...

И я вдруг поняла: не хочу его видеть. Впервые за все время нашего знакомства почувствовала даже не страх — ужас. В голове звучал бесстрастный голос Мессинга: «Свадьбы не будет».
Я вспоминала, с какой уверенностью он говорил моим родителям: «Оля приедет ко мне». Почему мой папа, скептик, материалист, совершенно не интересующийся гипнозом, пригласил тогда Вольфа на ужин? Почему я, жизнерадостная общительная девушка, легко отказалась от подруг? Поселилась у старого одинокого человека? Ответ прост и страшен: потому что так захотел Вольф Мессинг.
Он не просто телепат-гипнотизер, его возможности гораздо шире, чем можно себе представить. Мессинг с легкостью управляет моей жизнью, втягивает меня в какой-то адский водоворот. И если я сейчас не попытаюсь спастись, потом уже не выбраться.
Я не хотела ехать в Москву. Но какая-то непреодолимая сила тянула меня туда. К тому же оставаться в Благовещенске было невыносимо. Каждый день видеть сочувствующие лица, слышать слова соболезнования...
И я вернулась. Мессинг действительно меня ждал. Не работал. Совсем. За время моего отсутствия он исхудал, черты лица заострились... Хватило одного взгляда, чтобы понять: он страдает вместе со мной.
На людях я как-то держалась. А по ночам выла в подушку. Мессинг старался успокоить:
— Не отчаивайся, Оленька. У тебя все впереди. Боль пройдет, время лечит любые раны.
— Помогите, прошу вас! Вам же ничего не стоит избавить меня от этой боли!
— Любовь не болезнь, — нахмурился Вольф. — Это чувство от Бога, а я ведь уже говорил тебе, я не бог.
Время действительно лечит. Я успокоилась, и у меня словно открылись глаза. Я поняла: единственная вина Мессинга в том, что он ЗНАЕТ. Его вина, его беда, его страшный груз, с которым он живет. И это знание убивает Вольфа, лишает радости жизни, общения. Как он может беспечно смеяться за дружеским столом, если знает, что один из гостей скоро разобьется на машине, другой потеряет ребенка, а третий неизлечимо болен, но даже не подозревает об этом?..
Мессинг ЗНАЕТ, но очень редко может что-то изменить. Гораздо чаще он вынужден покорно ждать неизбежного. Отсчитывать время, молчать и нести крест своего знания в полном одиночестве...
Мне приоткрылся лишь крохотный кусочек этого знания, я лишь заглянула в бездну. А Вольф постоянно жил на ее краю, балансируя на тонкой грани между Светом и Тьмой. Этим и объяснялись его страхи и чудачества, невыносимый характер и чудовищное одиночество, к которому он себя приговорил.
Он выбрал меня, чтобы передать свое могущество. Но теперь я понимала, что рука об руку с этим могуществом идет бессилие. И щедрость, с которой Вольф продолжал делиться со мной своими секретами, уже не вызывала восторга. Прежде всего я боялась себя — не знала, смогу ли побороть соблазн. Ведь Мессинг открывал мне миры, куда простому смертному не попасть. Но я чувствовала — этот путь не для меня. И сейчас так считаю. Предвидение — грех. Бог наказывает за это. Никогда не делаю предсказаний, хотя могла бы, Мессинг все-таки впустил меня в эту дверь...
Выход был один: поговорить с Вольфом напрямую, попросить отпустить меня.
Я долго собиралась с духом, уже почти решилась на разговор, но произошло нечто, заставшее меня врасплох. Неожиданно я узнала причину его странных исчезновений.
Иногда прямо с концертов Вольфа забирали мрачные субъекты в темных костюмах. Они молча вставали в кулисах так, чтобы ему было их видно. «Доработай за меня», — говорил Вольф и уезжал на несколько часов.
Пока его не было, я не находила себе места. Страшно боялась, что он не вернется. Что тогда делать? Где его искать?
Однажды Мессинга не было особенно долго. Я сидела у него на Песчанке и в тревоге выглядывала в окно: не идет ли? Уже далеко за полночь во дворе появилась большая черная машина. Из нее с трудом выбрался Вольф. Я бросилась открывать дверь.
— Ну наконец-то! Я не знала, что думать...
— Подожди, Оля. Дай опомниться.
Мессинг с совершенно белым лицом тяжело опустился на банкетку в прихожей. Я стала помогать ему, снимать ботинки.
— Где вы были, Вольф Григорьевич?
— Где-где — в Кремле, — проворчал Мессинг. И осекся: — Не слушай глупого старика. Зачем тебе это, деточка? Живи и радуйся. Я сам цел только потому, что умею хранить тайны.
И все встало на свои места. Я поняла, почему за четыре года работы с Мессингом мы не ездили с гастролями дальше стран соцлагеря. Его просто не выпускали.
Власть боялась Мессинга, но нуждалась в его знаниях. Однажды он спас от гибели в авиакатастрофе сына Сталина Василия. Тот собрался лететь на очередной матч с любимой командой по хоккею, но Мессинг позвонил в Кремль и сказал: «Самолет разобьется». Василия отправили поездом, но рейс не отменили. Сталин хотел убедиться в правоте Мессинга. И убедился... Вся команда погибла.
Вольф консультировал Хрущева в разгар Карибского кризиса. Его привезли в Кремль, когда конфликт между СССР и США достиг критической точки. Спросили: возможна ли третья мировая война? Мессинг погрузил себя в гипнотический сон и вывел на листе бумаги два слова «Будет мир». В «благодарность» за это Хрущев запретил ему выступать в Москве, поэтому свои «Психологические опыты» Вольф проводил в заштатных зальчиках далеко на периферии.
Эти подробности я узнала не от Мессинга — он оберегал меня, не хотел, чтобы я знала, с чем, возможно, мне самой придется столкнуться в будущем.
Но во всем остальном Вольф становился все более откровенным. Теперь он не боялся открывать передо мной завесу будущего. После внезапной кончины моего папы (он сгорел за неделю от воспаления легких) сказал: «Крепись, Оленька. Это не последняя твоя потеря. Постепенно ты потеряешь всех близких. Бойся числа «шесть». Оно станет роковым для твоих родных».

Наверное, если бы Мессинг захотел, он мог бы вернуть меня к себе. Но он обещал, что не будет вмешиваться в мою жизнь. И сдержал слово

Мой брат погиб в двадцать шесть лет. Сестра скоропостижно скончалась в пятьдесят шесть. Мама умерла в восемьдесят шесть лет. Пророчество Мессинга сбылось.
Я видела, что Вольф стареет и быстро сдает. Понимала, что он нуждается во мне, что я — единственный близкий ему человек. И была благодарна за все, что он для меня сделал. Но одновременно во мне крепла уверенность, что я должна уйти.
Долго, очень долго я не решалась сказать об этом Мессингу. Конечно, силы наши были по-прежнему не равны, но все же я уже не была наивной, ничего не умеющей девочкой. Я оставалась с Мессингом потому, что искренне привязалась к нему и не представляла, как Вольф будет обходиться без меня. Заботиться о нем, скрасить последние годы его жизни — мне казалось, это меньшее, что я могу сделать для того, кого теперь могла с полным на то основанием называть своим Учителем.
Но судьба все решила за меня.
В 1971 году заболела мама. Папы уже не было. Сестра и брат обзавелись семьями и уехали из Благовещенска.
— Помочь маме могу только я, — сказала я Мессингу. — Побуду с ней, пока она не оправится после операции, а потом вернусь в Москву.
— Как только ты сядешь в самолет, наши пути разойдутся навсегда, — покачал седой головой Вольф. — Каждый пойдет своей дорогой.
Я не могла поверить своим ушам.
— Да, деточка, я тебя отпускаю, — грустно улыбнулся Мессинг. — Хотя мне больно тебя терять. Я относился к тебе как к дочери. Своих детей у меня нет, и ты знаешь почему...
Мессинг сознательно отказался от отцовства — боялся, что дети унаследуют его ужасный дар. А я уже была наделена им с рождения. И потому именно во мне он увидел наследницу своих знаний, именно меня решил посвятить в тайны, недоступные обычным людям.
— Мы расстаемся навсегда, — продолжал Мессинг. — Я знаю, в Москву ты вернешься не скоро.
Вольф, как всегда, легко читал мои мысли.
— Я все понимаю, Оленька, — сказал он. — Люди боятся тех, кто владеет даром предвидения. Вот и ты меня боишься, хотя знаешь, что я не способен причинить тебе вреда... Я научил тебя почти всему, что умею сам. У тебя уже есть имя, ты можешь выступать самостоятельно, помогать людям... Конечно, я бы хотел, чтобы ты осталась со мной. Но кто я такой, чтобы лишать тебя возможности жить нормальной жизнью?
Я смотрела на изрезанное морщинами, усталое, измученное лицо и не могла сдержать слез. Я так любила моего Вольфочку.
— Ты свободна, деточка. У тебя долгая жизнь впереди. Вижу много испытаний, но ты всегда будешь выходить невредимой из самых страшных переделок, потому что даже после смерти я буду рядом с тобой. Ты скоро выйдешь замуж, твоя дочь станет актрисой. Можешь не беспокоиться за нее. А сама ты много лет проживешь в браке, потом подашь на развод... И все равно останешься с мужем.
Мы просидели с Мессингом до утра. Напоследок Вольф сказал:
— Будь счастлива. И, пожалуйста, помни, что есть на свете старик, который все время думает о тебе...

Четырнадцать раз я попадала в автокатастрофы, рядом гибли люди, а я оставалась невредима. Верю: это Вольф Мессинг защищает меня

Приехав к маме в Благовещенск, я стала работать в Амурской филармонии. И однажды встретила Валерия Мигунова, начальника Дома офицеров в поселке Черемхово. Я спешила на концерт, а он шел навстречу. Мы столкнулись в дверях филармонии и никак не могли разойтись.
Расписались мы с Валерием в день моего рождения — двадцать третьего февраля 1973 года. Я не сообщила об этом Мессингу, но от него вдруг пришла телеграмма: «Извини, что не поздравляю с бракосочетанием. Это напоминает мне концертное платье, взятое вопреки моему совету. Поздравляю с днем рождения, черемховская мадонна, променявшая сцену на майорские погоны».
Он, как и прежде, все про меня знал!
Предсказание Вольфа о разводе с мужем исполнилось через тридцать лет. У нас был кризис в отношениях. Но мы его преодолели и сейчас опять вместе, хоть официально и разведены. Валерий хороший муж. В 1975 году у нас родилась дочь Светлана. Она выросла и действительно стала актрисой. Светлана Мигунова-Дали много снимается, мечтает попробовать себя в качестве режиссера и продюсера.

Дар ясновидения не принес счастья моему учителю. И я выбрала другой путь. Моя задача — дарить людям радость и лечить их

...Ранним утром девятого ноября 1974 года в моей квартире в Благовещенске остановились все часы. В Москве было одиннадцать вечера восьмого ноября. Я почувствовала: Вольфа больше нет.
У Мессинга было хроническое заболевание сосудов. Ему сделали операцию на ногах. Все прошло хорошо, но вдруг отказали почки и начался отек легких. Медики не смогли его спасти. Мессинг знал, что умрет. Уезжая из дома в больницу, сказал соседке: «Больше я сюда не вернусь...»
О кончине Вольфа Мессинга не объявляли по телевизору и не писали в газетах. Единственный некролог появился в «Вечерней Москве» только четырнадцатого ноября, за день до похорон. Печальную церемонию отложили не из-за ноябрьских праздников, а по причине секретных исследований, которым было подвергнуто тело мага. Врачи извлекли его мозг и отправили в один из «закрытых» медицинских институтов. К руководству тут же обратились представители некого частного зарубежного фонда. Они предложили за мозг баснословную сумму — миллион долларов, но получили отказ. Потом прошел слух, что мозг пропал, никто не знает и где его перстень-талисман. На руке Вольфа во время похорон его не было.
Наверно, если бы Мессинг захотел, он бы смог вернуть меня к себе. Но он дал слово, что не будет вмешиваться в мою жизнь, — и сдержал его. Как и другое свое обещание: даже после смерти быть рядом со мной, оберегать меня. Моя работа связана с беспрерывными разъездами. Уже четырнадцать раз я попадала в автокатастрофы, рядом гибли люди, но я оставалась невредима. Я верю: это Вольф защищает меня.
Слава ученицы Мессинга какое-то время привлекала ко мне внимание «людей в черном». Несколько раз я как экстрасенс участвовала в секретных расследованиях по линии КГБ и МВД. Но потом отказалась. Дар ясновидения не принес счастья моему учителю. И у меня другой путь. Я — единственная в стране женщина-гипнотизер, выступающая на эстраде. Моя задача — дарить людям радость и лечить их. А будущее пусть принадлежит будущему.
Он дал мне многое, этот великий человек, чьи уникальные способности до сих пор остаются неизученными и неоцененными. Но главное — он дал мне свободу, возможность радоваться каждому новому дню, быть счастливой женщиной. Уже несколько лет я готовлю большую сольную программу о чудесах гипноза. Хочу, чтобы зал аплодировал стоя. Не мне — Вольфу Мессингу. Моему учителю и великодушному человеку.

 

Караван (Коллекция историй) №4 2009г.

 

НАЗАД К СПИСКУ